Форум литературного общества Fabulae

Приглашаем литераторов и сочувствующих!

Вы не зашли.

#1 2017-08-01 01:39:30

Андрей Кротков
Редактор
Откуда: Москва
Зарегистрирован: 2006-04-06
Сообщений: 13783

Два похожих сюжета

1. РОМАНТИЧЕСКАЯ НАТУРА

Невероятно, но факт: романтические натуры иногда бывают скучны и тусклы, хотя в обыденном представлении им полагается быть яркими и интересными.

Об этой девушке я не знаю ничего достоверного. Даже имя и фамилию её умудрился начисто забыть. Помню только образ.

Фигура  у неё была нескладная, мужеженская. Широкие мужские плечи, сутуловатая спина, плоская грудь, очень низкая талия, короткие ноги, широкие тяжёлые бёдра. Голова почти круглая, как футбольный мяч, с нелепой стрижкой ёжиком. Черты лица не то чтобы некрасивые, но стёртые и невыразительные – крупный приплюснутый нос, маленькие глаза, узкие губы, широковатые скулы; окончательно портила лицо нездоровая сероватая кожа, покрытая тёмными рябинками от зажившей угревой сыпи. Вознаграждением за все эти потери были небольшие изящные кисти рук с тонкими пальцами и маленькие точёные уши.

Она не носила никаких украшений, не пользовалась косметикой, не надевала платья и юбки; наряд её всегда был один и тот же – свитер, джинсы, кроссовки. Голос у неё был тонкий, выговор не очень внятный, чуточку шепелявый; говорила она медленно, с придыханиями, и очень мало – предпочитала молчать. Всюду появлялась с гитарой, играть на которой толком не умела – могла только, отчаянно фальшивя, бренчать на трёх струнах. Репертуар её состоял из двух песенок – «И я была девушкой юной...» и «Я мечтала о морях и кораллах...»; исполняла она их, подражая популярной актрисе Татьяне Дорониной, насилуя тонкий природный голос под неестественно напряжённое контральто.

Сидя в компании, она не участвовала в разговорах, отделывалась от вопросов односложными репликами, никогда сама не заводила речь. Лишь изредка безо всякого повода вдруг бралась за гитару и пела две упомянутые песенки, не заботясь, слушают её или нет. Несмотря на её внешнюю скромность, молчаливость и нежелание выделяться, всё же чувствовалось, что до окружающих сверстников она скорее снисходит, чем искренне желает к ним присоединиться. Соответственно и окружающие относились к ней двояко. Либо вовсе не замечали, либо терпели с лёгкой насмешливой иронией. Но никогда не обижали, не задевали и не прогоняли. Разве что за глаза звали «девушкой с гитарой».

Она и сама наверняка не смогла бы внятно объяснить, зачем поступила в наш институт. Учиться она могла, но не хотела. Со скучающим видом сидела на лекциях, не слушала и не конспектировала, а то и просто дремала. Со скучающим видом заходила в библиотеку, брала какие-то книги, вяло листала, отодвигала, ложилась на стол и тяжко вздыхала. Практические занятия и семинары прогуливала. Первую же зимнюю сессию провалила, после чего долго, до конца февраля, пересдавала – и умудрилась-таки пересдать. Кончилось всё это так, как и должно было кончиться: её долго терпели, но в конце второго семестра, перед самой летней сессией, наконец отчислили с необсуждаемой формулировкой «за прогулы».

Тем не менее она некоторое время продолжала появляться в институте, поскольку строгой охраны и проверки документов на входе в те времена не было. С тем же скучающим видом и всё с той же неизменной гитарой бродила по коридорам, изредка перебрасывалась репликами с прежними знакомыми, подолгу сидела на подоконниках, в тёплое время года располагалась на лужайке перед зданием института и часами сидела по-турецки на траве, пощипывая гитарные струны, опустив голову и ни на кого не глядя.

Я и мой приятель-сокурсник, обуреваемые любопытством насчёт странного поведения «девушки с гитарой», однажды попробовали с ней пообщаться. Увы, из этой попытки ничего не вышло. Она восприняла нас, как докучных насекомых или существ иной природы, на наши вопросы отвечала неохотно. Суть её ответов сводилась к следующему: здесь, в институте, всё скучно и серо, учиться не имеет смысла, работать тоже не имеет смысла, и как вообще можно тратить время на подобную ерунду, когда на свете существуют горы, море, облака, дальние странствия и песни у костра... Мы переглянулись, оставили «девушку с гитарой» в покое и более с ней не заговаривали. А вскоре она исчезла – перестала появляться.

Много лет спустя я два-три раза встретил её в местах скопления литературной и окололитературной публики. Она, разумеется, не помолодела, заметно подурнела, в её наружности видны были нескрываемые признаки нездорового образа жизни – то ли алкоголя, то ли наркотиков, то ли того и другого вместе. Но свитер, джинсы, кроссовки и гитара были всё те же. И её одиночество в толпе никуда не делось. С той только разницей, что теперь люди смотрели на неё с недоумением и явно сторонились, а некоторые украдкой крутили пальцем у виска.

Романтическое изгойство. Это состояние духа и образ жизни в прежние времена встречались не так уж часто. Изредка встречаются они и теперь. Романтические изгои не умеют и не любят объяснять, что ими движет. Тем не менее окружающим хорошо видна главная, бросающаяся в глаза особенность натуры романтических изгоев – нежелание заниматься созидательной деятельностью, а проще говоря – лень. Но не обычная бытовая лень, приступы которой временами одолевают почти каждого, а лень тотальная, всеобъемлющая, заполняющая натуру романтического изгоя до такой степени, что ему приходится придумывать для своей лени мировоззренческие оправдания. Большинство романтических изгоев чрезвычайно изобретательны в таких оправданиях, иногда умеют придавать им философский шарм. А «девушка с гитарой» изобретательностью и склонностью к философствованию не отличалась – ей было лень даже оправдываться. Она просто плыла по течению, не особенно интересуясь, к какому берегу её прибьёт, и прибьёт ли вообще.

Я не имею ни малейшего представления, где сейчас «девушка с гитарой», что с ней стало, жива ли она. Осуждать её не за что – она наверняка не совершила в жизни ни одного скверного поступка и не произнесла ни одного грубого слова. Но в потоке обычной повседневной жизни, среди обыкновенных рядовых людей она была инородным телом. Не находилось желающих вникать в её неясные томления и разделять её стремления к чему-то туманно-возвышенному. Вроде бы претендуя всем своим поведением на необычайность и исключительность, она никак и ничем эту исключительность не подтверждала. Бросая окружающим безмолвный упрёк в приземлённости, ничем этот упрёк обосновать не пыталась.

Почему она не смогла найти единомышленников, почему не сумела прилепиться к какому-нибудь клубу любителей самодеятельной песни или к какой-нибудь компании бродячих туристов – я не знаю. Но когда изредка вспоминаю о ней, то задаю себе вопрос: при её необщительности и замкнутости, при отсутствии высказываний и поступков, при полном отсутствии каких-либо видимых свершений вообще – чем заполняла она своё внутреннее пространство, что было у неё на сердце и на уме? И не нахожу ответа.


2. ИНФАНТ МОСКОВСКИЙ

В конце лета Толик собирался отпраздновать пятидесятилетие.

Слухи о праздновании усиленно распространялись ещё с весны. Виновник грядущего торжества пространно рассуждал о программе увеселений для многочисленной публики, со смаком предполагал, кто что скажет в приветственной речи, тщательно составлял списки приглашённых, боясь пропустить и тем обидеть достойного человека, продумывал репертуар музыкального сопровождения действа. Особенно его занимал почему-то час, на который следовало назначить сбор приглашённых, и порядок, в котором они будут рассажены за столом. Единственное, что его нимало не заботило – гастрономическая сторона дела, меню, сорта вин, порядок перемены блюд и личность необходимого в таких случаях тамады. Словом, выглядело всё так, будто речь шла о подготовке круглого юбилея если не мировой знаменитости, то уж во всяком случае крупного государственного деятеля или знаковой персоны из мира искусства. В то время как виновник торжества был самый обыкновенный мелкий государственный служащий из числа тех, которых в советские времена вельможные начальники презрительно именовали сторублёвой интеллигенцией.

Все люди, знавшие Толика, относились к нему с кисловатой снисходительностью, сходились во мнении, что обижать Толика – большой грех, с покровительственной улыбкой оказывали ему мелкие услуги и делали одолжения. Также сходились они в том, что иметь с Толиком какое-либо серьёзное дело ни в коем случае нельзя, что общаться с ним нужно пореже и никаких больших поблажек ему ни в коем случае не давать. И были правы.

Всю свою уже достаточно долгую жизнь Толик посвятил одному ремеслу, одной, но пламенной страсти, одному занятию, отнимавшему все силы, время и деньги – полному ничегонеделанию. Имея с рождения редко кому достающиеся стартовые возможности, он блистательно проигнорировал их все – необходимость производить созидательные действия, хотя бы для обеспечения собственного комфорта, вгоняла его в ступор.

Школу Толик, что называется, прополз на пузе, с превеликими трудами и отставаниями, закончил её исключительно благодаря сословному рангу семьи – питомцу патрицианского рода не подобало ходить во второгодниках и неполных средних образованцах. Три последующих года он пролежал на диване. Это достойное уважения занятие называлось выбором жизненного пути. Выбор мог длиться неопределённо долго, пока влиятельный ближайший родственник, воспылав гневом и неудовольствием, не запихнул Толика в одно из престижнейших учебных заведений страны. Поступление свершилось посредством телефонных звонков – представить себе Толика в роли абитуриента, успешно сдавшего вступительные экзамены, не смог бы даже человек с необузданным воображением. Пятилетнюю каторгу обучения, борьбу с хвостами и горные перевалы сессий Толик преодолел соединёнными усилиями клана. Вкладыш с оценками в его дипломе имел унылый баклажанный цвет, но с этим доброжелатели вынуждены были смириться, как с неизбежным злом.

Карьерные перспективы, которые могли предложить Толику старейшины клана, оказались неисполнимыми. Сам Толик  считал, что принёс вполне достаточные жертвы на алтарь родового престижа, и утруждать себя дальнейшими телодвижениями не желал. Потеряв терпение, совет клана вычеркнул Толика из числа благоприятствуемых, но проклятие и отлучение на него наложены не были – сословная мораль этого не допускала. Когда Толик выразил желание поступить на службу в приличное, но малопрестижное и низкооплачиваемое государственное учреждение, ему дали добро.

Ушлые члены совкового коллектива мгновенно раскусили Толика. Он питал неприязнь к тем, кто был к нему расположен и хотел помочь – но глубоко уважал и побаивался тех, кто был с ним грубоват и резок, даже презрителен. Он тщательно избегал людей образованных – но находил отраду и утешение в кругу лиц вспомогательного персонала, не обременённых познаниями, склонных к употреблению горячительных напитков и матерных выражений. Он не справлялся ни с одним видом работы, требовавшим минимального шевеления мозгами и принятия самостоятельных решений – но с охотой исполнял работу механическую и рутинную, достигая в ней своеобразной виртуозности. Подводило Толика то, что на любой деятельности он мог сосредоточиться не более чем на десять минут. По этой причине все его праведные труды состояли из цепочки непрерывных, иногда весьма длительных перекуров.

Его стихией были те минуты жизни коллектива, когда созидательная деятельность отходила в сторону и начинались игры и веселье. Ничему Толик не предавался с такой страстью, как подготовке выпивонов и закусонов, рисованию стенгазет, сочинению юбилейных стишков (которые он заботливо сохранял и отдавал переплетать). Даже малознакомых в многочисленном коллективе сотрудников Толик пунктуально поздравлял с юбилеем, после чего был неизбежно усаживаем за стол, где срывал аплодисменты чтением самопальных виршей – и скромно краснел. Выпив малую дозу, он делался невыносимо обидчив и зануден. Под действием винных паров из него выпирала натура великовозрастного подростка, помнящего все детские обиды, косые взгляды, отнятые мячики и растоптанные песочные куличики. Опытные коллеги улавливали момент, когда Толика надо было выводить из застолья во избежание некрасивых сцен, и чётко выполняли эту обязанность.

Толик принадлежал к тому редкому типу людей, которые терпеть не могут свой дом, предпочитают жить где угодно, только не в родных стенах. Сначала эту его страстишку приняли за общительность, но когда он несколько раз поставил доброхотов в дурацкое положение своим неприкрытым намерением навеки поселиться в чужом доме, его стали избегать.

Была у него и ещё одна замечательная черта: всякое внимание к себе, даже формальное и ритуальное, он считал проявлением готовности ему услуживать. Если ему не шли навстречу, не делали постоянных одолжений, не брали на себя его проблемы и обязанности – он жестоко обижался и порывал с тем, на кого рассчитывал.

Толик избегал общества сверстников – с ними ему не о чем было говорить. Его унылое трезвое молчание и пьяная обидчивость, манера сводить любую беседу на себя, манера видеть в шутках и подколах неприличные намёки в свой адрес быстро оттолкнули многих бывших приятелей. Волей-неволей он оказался в обществе людей старшего возраста, среди которых в роли молодого ученика чувствовал себя гораздо уютнее – и стремительно одряхлел духом, превратился в осмеянного ещё Пушкиным юношу степенного, молодого человека с привычками и вкусами почтенного старца.

Он очень поздно женился на женщине много старше себя, которую полюбил глуповатой, немотивированно ревнивой младенческой любовью. Их брак был полуплатонический и гораздо более напоминал отношения матери и сына, чем мужа и жены. Да так оно и было – Толику требовалась няня, а не мать его детей. Детей у них, к счастью или к несчастью, не было – скорее всего потому, что Толикова супруга разумно остерегалась беременеть и рожать в возрасте, когда это уже небезопасно для здоровья. Хотя, надо отдать справедливость, жили они хорошо, почти идеально. Никогда не ссорились, ибо дополняли друг друга. Всё время проводили вместе, никогда не разлучались, предавались тому самому полному ничегонеделанию, о котором речь уже шла – да и какие дела у них могли быть, кроме забот о самих себе.

Толик не владел решительно никакими навыками самообслуживания или мелкими хозяйственными уменьями. Не мог заменить перегоревшую лампочку. До смерти боялся электрического чайника. Газовую плиту зажигал с десятой спички. При попытке отрезать кусок хлеба жестоко калечился. Любой взятый в руки предмет ронял, разбивал и портил. Обладал феноменальной способностью спотыкаться на ровных местах, отчего всегда ходил с разбитыми коленями и ссадинами на лбу. При этом он не обращал внимания на развившиеся у него в семейной жизни барские привычки. Сидел голодным, пока ему не накладывали еду на тарелку. Вертел в пальцах сигарету, пока ему не подносили зажигалку. Никогда не делал попыток помыть за собой посуду или хотя бы ополоснуть чашку. Никогда не убирал собственную одежду, отчего потом никак не мог найти нужные предметы туалета. На случайных свидетелей всего этого он производил впечатление одновременно комическое и жалкое – этакий неуклюжий богдыхан на случайно доставшемся троне.

Как-то раз у Толика дома случилась бытовая проруха – отвинтился и упал пластмассовый набалдашник ручки сливного бачка в туалете. Всего за полчаса Толик сумел без посторонней помощи вернуть деталь на место. В другой раз он, пребывая на даче, отправился, в компании престарелого родственника и садовой тачки, в рейс за некоторым количеством органического удобрения для грядок. Расстояние, преодолённое туда и обратно, составило не более полуверсты; навоз – не самая тяжёлая субстанция на свете; ёмкость садовой тачки несравнима с вместимостью самосвала. Однако обязанности гужевой силы и погрузочного устройства исполнил престарелый родственник. Толик служил лишь сопровождающим и лоцманом в проводке тележки по подмосковным ухабам. Впоследствии оба эти события стали темой рассказов, к которым Толик возвращался неоднократно, всякий раз расцвечивая их новыми подробностями и деталями. В конце концов пластмассовый шарик и тележка с навозом сделались в его интерпретации символами грандиозных трудовых свершений на уровне подвигов мифологического культурного героя.

На пятидесятилетие Толика пришли всего семь человек, хотя заявленный список содержал четыре десятка фамилий. Большинство приглашённых уклонились под благовидными предлогами. Юбиляр был настолько сражён этим остракизмом, что на два месяца отключил телефон и впал в чёрную меланхолию. Он так доверял этим людям, у него было для них так много поручений и дел, которыми сам он заниматься не мог. А главное – не хотел. Впрочем, его пошатнувшаяся вера в людей за прошедшее время могла восстановиться.


I have graven it within the hills, and my vengeance upon the dust within the rock

Неактивен

 

#2 2017-08-01 15:48:53

Елене Лаки
Автор сайта
Зарегистрирован: 2006-05-06
Сообщений: 16183

Re: Два похожих сюжета

Божемой, опять созидания и свершения. Комсомольцы, итить.


Господа, что ж вы так убиваетесь и всё никак не убьётесь?

Неактивен

 

Board footer

Powered by PunBB
© Copyright 2002–2005 Rickard Andersson